Никита Ефремовцев

русский язык english language

ФИЛОСОФИЯ ЭВОЛЮЦИИ

Мифы Крита и Руси

Было бы наивно полагать, что человек «сам по себе» может достичь чего-то значимого в искусстве и науках. Он может это сделать — взять «высоту», лишь глубоко любя окружающий мир, идя к цели на пределе своих возможностей и духовно устремившись к вершине пирамиды совершенства, обращаясь к Высшему. Думаю, что художник, создавая произведение, предоставляет свою душу и мысли для СОТВОРЧЕСТВА С ВЫСШИМ, наполняет себя в состоянии молитвы энергией этого вышнего начала:

«Я в тебе Вышний, а Ты со своей силою будь со мною»...

Мне кажется, только так и можно выживать, продолжая творческий путь в условиях, казалось бы, невозможных, среди страстей пагубных. Тогда можно написать картину так, что зритель ее может осознать и понять во многих измерениях :

— холодную любовь свинцового неба северной осени;

— «запах пяток блудного сына», вечную работу «ночного дозора», архетипы нашего бытия на картинах Рембрандта ван Рейна;

— почувствовать «благоухание», покрытого пылью нелегкого пути, туники Христа, сидящего в пустыне на картине гениального русского художника Михаила Нестерова;

— услышать бряцание кандалов каторжников и пыль дороги — «Владимирки» Исаака Левитана;

— ощутить яростную ложь толпы, страх и мольбу грешницы на картине «Христос и грешница» Василия Поленова и абсолютную реальность происходящего на величайшем полотне Всеволода Иванова — «Явление Христа народу»;

— и, наконец, ощутить тепло души и тела Венеры, «рождающейся» на картине Сандро Ботичелли.

Толчком для моего серьезного творчества в 80-е годы послужили ярчайшие впечатления, полученные в многочисленных рабочих поездках по Северу России. С одной стороны, это потрясение от невероятной красоты и могущества русской природы, девственной, не тронутой рукой «человека», а с другой стороны — шок, испытанный мною среди затопленных и разрушающихся храмов с отвалившимися алтарными пределами. Беспомощное зияние красных разорванных тел храмов посреди затонувшего и догнивающего леса, съеденного ненасытными жучками. А ведь когда-то этот лес цвел и пел в соборах елей и сосен, на ветру рдяно-желтыми корабельными мачтами.

Полагаю, что именно поэтому на протяжении всей моей осознанной творческой жизни мне приходили образы несогласия и протеста с бесконечным насилием и разрушающим действием нового времени, искажающим естественное содержание сфер бытия, естественную гармонию звуков и красок…

Навечно врезалось в память падающее на ветру золото берез, сознающих свою беспомощность вырасти в полноценное, высокое и красивое стройное дерево, оказавшись не в земле-матушке, а на разрушающейся крыше церкви и неважно где это — в вологодской тайге или в центре России. Один из таких разрушенных и заброшенных храмов и по сей день стоит в тайге, на берегу Ундозера. Из всех фресок там осталась лишь одна — в алтарном приделе — на ней летящая уточка, в двойном круге духовной сферы бытия. Другой, родной до боли собрат-храм долго стоял в не отреставрированном состоянии в деревне Шевернево, в Тульской области. Сегодня, благодаря добрым людям, в этой церкви уже идут службы.

Во время войны несколько вражеских снарядов попали в этот храм, но не разорвались по Божьему промыслу. Однако, после войны, колокольню все-таки разрушили, якобы на кирпич для новых коровников. Разломали, а построить все одно ничего не удалось, уж очень прочным, скрепленным верою, был материал, из которого всем «миром» возводили храмы на Руси.

В советское послевоенное время изуродованное тело церкви Святой Троицы использовали в качестве кузницы. Наковальня, удивительно напоминавшая стол в картине Рублева «Троица», и горн стояли по центру в алтарной части. Позже, в восьмидесятые, остатки храма приспособили в качестве стойла для старого, служившего на почте, мерина. У меня осталось множество пронзительных фотоэтюдов и эскизных зарисовок той поры.

Как сейчас вижу почти сюрреалистическую картину: дети — мой маленький сын и его подружка — упорно стремятся забраться на полуразрушенный подоконник изувеченного храма, а прямо по центру, в круге фундамента с трудом стоит больная, смертельно уставшая, белая лошадь с большими и влажными загнанными глазами.

Казалось, что мальчик и девочка инстинктивно стремятся попасть на спасительный островок, хотят убежать подальше от взгляда огромных выпученных и мокрых от вечного перенапряжения земного бытия, печально-беспомощных глаз лошади — почтальона, долгое время приносившей весточки из пошатнувшегося и уже готового перевернуться мира 80-х, двадцатого по счету века от Рождества Христова. Мне думается, дети интуитивно хотели побыстрее выбраться из-под закоптелых, кровавых сводов «человеческого безумия» — самонадеянности, безразличия и бессильной агрессии, допустивших варварское разрушение?..

У меня навсегда осталось ощущение, что дети всем своим существом стремились сквозь чугунные витые решетки на волю, к дымке над речкой и куполам ветел, погруженных в теплые лучи заходящего солнца, а души их жадно поглощали целительную энергию красоты прекрасного пейзажа природы Средне-Русской равнины…

Тогда, уже в далекие и все еще близкие годы горбачевской гласности, мне неожиданно пришел некий образ и я написал пастелью небольшой этюд. Белая лошадь зависла в воздухе ногами вверх, под сводами полуразрушенной церкви. На воде, затопившей все видимое в пролом стены пространство, с остатками высохших и гниющих деревьев, плывет детская игрушка — слоник из алой пластмассы — пустотелая емкость для новогодних конфет, смятая газета «Правда». Здесь же, в нижней части картины, абсолютно чуждый и неизвестно откуда взявшийся, переливающийся розоватым золотом большой саксофон, принявший от перенапряжения, своим последним изгибом, форму груди и других, некогда, потаенных интимных мест женского тела. К этому уродливому музыкальному инструменту, как к единственно возможной подножной пище, тянется неестественно изогнувшаяся, подвешенная за вывернутые ноги белая лошадь. Тот, кто играет на «больном саксофоне» своими мясистыми губами — не видим, но ощущается его зловещее присутствие.

Этот мой старый образ уходящего XX века странным образом трансформировался в символы и достижения современного искусства XXI века, который я увидел в телевизионной записи Венецианского биеннале, как безусловный шедевр, выполненный в виде огромной скульптуры белой лошади, подвешенной за вывернутые ноги цепями к своду церкви. Эстетика и этика этого шедевра, признанного кураторами современного искусства очевидны. Юный мальчик и девочка скачут верхом на белой распятой лошади под сводом Храма.

Что тут еще скажешь про достижения и смысл этого шедевра современного авангарда, устремляющего молодое поколение в царство вседозволенности. Он действительно отражает и предопределяет особый, иной мир и иные цели бытия.

Одним из самых ярких впечатлений от моего пребывания в Вологодской области на традиционных чтениях, посвященных великому русско-славянскому поэту Николаю Клюеву, явилось посещение родины поэта — деревни Макачево. Стоит она на берегу реки Андомы, на краю тайги, рядом с Андомским погостом, разросшимся за годы перестройки гораздо больше, чем жилой поселок. Там, среди кипельно-белых берез густо торчат алые скалы — развалины с пятнами странной белой извести, будто «белыми птицами душ» неотпетых заключенных и старообрядцев, телами которых щедро удобрена наша земля. Кирпичные глыбы — остатки когда-то могучих стен храма и застывшие белые птицы на них изнемогли, окаменели, тщетно пытаясь вознестись.

Я уже никогда не смогу забыть ни эти остатки взорванного храма, ни «техногенные месторождения» из останков узниц вологодских женских лагерей на берегу Волго-Балтийского канала.

Представлялось, что прозрачные, едва видимые тени узниц ходят в тех местах по сей день, показывая то тут, то там свои маленькие, почти детские черепа, умоляя отпеть и похоронить их, наконец, и покаяться. Они носят на руках своих не родившихся русских детей, и белые святые березы и ели — «схимницы», нашептывают им сказки, убаюкивая перед сном, в ожидании возрождения в новой и отмытой слезами и дождями России.

Земляника там росла удивительно крупная и сладкая. А рядом, среди молодых и розовых берез — догнивающие остатки бараков и елки, украшенные не гирляндами, а все еще крепкой колючей проволокой упавших и догнивающих от времени лиловых лагерных ограждений.

Звенели фиолетовые колокольчики, опутанные цепкой серебряной паутиной, полной попавших в ее прозрачные сети беззащитных «мушек и комариков, отчаянно жужжащих». На неровной стене карцера из белокаменного известняка с зарешеченными оконцами неуместно весело играли зеленовато-долларовые переливы светотени зарослей Ивана да Марьи.

В 2007 г. на Крите, в ожидании начала научной конференции, я «попал под лавину» информации то ли о будущем, то ли о прошлом, а скорее, о том и другом. Позднее узнал, что по существующей легенде, Платон и другие «сильные» древнего мира, жаждущие сокрытых от обычных людей знаний и в надежде узнать свое будущее, стремились попасть на этот остров и проводили там долгие месяцы в пещерах — древних капищах, оставшихся нам от прежней цивилизации.

Дни и бессонные ночи были ветреные, штормило. Земля и небо стонали в непрекращающемся шуме фиолетово-грязного от мертвых водорослей волн прибоя, «являя» мне эти образы. Казалось, это сама «ЗЕМЛЯ — ЖИВАЯ ГЕЯ» поет колыбельные песни о прошлом и вечном. Она, много мудрее, сильнее и отдельного человека, и всего человечества, все еще любит его, хотя и тяжело болеет. Тело ее покрылось ранами и коростой от бездушия нынешней цивилизации, слишком увлекшейся денежным прелюбодеянием любой ценой. Люди часто забывают думать о здоровье своих матерей, а уж тем более о ней — кормилице своей — общей матери. Вопреки всему, «ЗЕМЛЯ — ЖИВАЯ ГЕЯ» борется и обязательно вылечит своего любимого сына от болезней и грехов цивилизации, начавшей рожать машин больше, чем детей божьих. Обязательно излечит тем или иным способом. Это вопрос лишь времени и цены. Только сегодня люди, пытаясь все глубже проникнуть в много километрового толщу тела Земли, начинают понимать все величие и мудрость замысла ее создавшего. Осязают силу ее неизмеримую, столь могущественную и разумную в своем стремлении защитить гармонию всего собора существ на ней живущих.

Тогда на Крите я с трудом успевал делать зарисовки по ночам и без сна, буквально изнемогая в борьбе с набегающими волнами впечатлений и ощущений сопричастности. Все это я назвал «Мифы Крита».

На одном из графических листов оказался уверенно плывущий среди бушующего океана волн к спасительному скалистому берегу бык. Огромное и сильное создание удерживало на своих рогах обессиленные, но живые тела мужчины и женщины.

На другом рисунке — девушка, поющая тяжелый металлический «Рок» — апофеоз музыкального творчества «железного века». Ее прообразом стала работающая в отеле аниматор из Рима. По вечерам, развлекая многоязычную публику, она пела людям, уставшим от отдыха. На сцену выходила в коротких шортах в крупную шахматную черно-белую клетку и с красной подвязкой выше колена. На фоне темных волн критского прибоя, у самого края волнующегося моря, она уверенно стояла на огромных острых шпильках массивных туфель с черными бантами, широко расставив ноги, стояла как хозяйка этого мира.

В одной руке у нее был микрофон, по форме и величине напоминающий маленькую детскую головку. Другую свою руку она как меч направила в пространство безбрежного, бушующего моря, как бы указывая нам предстоящий тяжелый путь в грядущее. Туда же, со спокойной уверенной улыбкой плывет могучий бык, которому эта пучина бушующего моря нипочем. Он уже однажды украл Европу. А может быть, спас ее?

Хочу отметить, что цвет моря у берегов Крита удивительно отличатся от красок на побережьях Египта, Черногории, материковой Греции, Египта, Туниса… Всех тех стран, где я побывал и делал по возможности этюды.

Хорошо помню, что когда я гулял по берегу Крита, поглощенный изучением оттенков цвета и формы бурлящих потоков, в поисках новых сюжетов, мне неожиданно пришла мысль о том, что уходящий в море пласт скал напротив богатых частных вилл ассоциируется у меня с крылом упавшего ангела. Эти роскошные, богатые виллы с высокими заборами собственно и стояли прямо на нем. А крыло — коричнево-красная скала, с глубокими трещинами, поросшая водорослями и изрезанная за тысячелетия неутомимым прибоем горьких, как слезы, вод безбрежного моря — все тонуло в закате с выплесками острых, как пики пенистых волн. Зрелище было фантастическим, переполненным особым драматизмом борьбы могущественных сил, что я и попытался передать в своей работе, по-видимому, удачной, судя по одобрительным возгласам случайных зрителей.

Удивительная энергетика острова способствовала созданию все новых и новых эскизов и иллюстраций к моей «Современной Мифологии XXI века». Вот еще несколько сюжетов.

В левой части рисунка, по форме и цвету напоминающей бокал белого полусладкого французского вина идет по канату девочка, с трудом балансируя с помощью неестественно длинных рук, напоминающих крылья чайки. Канат неумолимой гиперболой космических законов бытия уходит круто вверх. Там он трансформируется в обоюдоострое лезвие ножа с ручкой из кости ребра. По форме ручка ножа напоминает человеческое тело, связанное стальным тросом и изогнутое в мучительных страданиях.

Лезвие ножа готово разрезать глаз мудрому, пока еще все терпящему странному существу, лицо которого как будто вырезано из ожившей прибрежной скалы. Оно смотрит широко раскрытыми глазами, и слезы падают в волны, которые уже переполнили все пространство двух, пока только двух из многих вероятных пространств бытия. В правом же сегменте пространства рисунка, отсеченным гиперболой видны очертания Эйфелевой башни, на вершине которой сидит и надрывно кричит красно-коричневый петух (как у Марка Шагала?).

Следующая работа — башня Эйфеля — символ торжества безудержного взлета железной цивилизации, маяк для Титаника, слишком поздно увидевшего свой айсберг в ночи, и опять прибрежные скалы. День и ночь на одном рисунке. Рядом с ликом прибрежной скалы, дерево с белой листвой и изогнутым стволом, как это обычно бывает у берез, растущих на краю оврага или в аномальных зонах. Такие березы, растущие не вверх, а вдоль земли, я встречал и на берегу Онежского озера в зонах пересечения его глобальными разломами и на склонах «Горы-любви» — древнего кратера вулкана на южном Урале в Аркаиме, сакральном месте древней цивилизации.

В корнях белого дерева на рисунке отчетливо видны контуры женского лика. Очевидно, это метафизический образ того, что я однажды увидел в Вологодской области на месте лагеря для заключенных женщин, строивших уже после войны Волго-Балтийский канал. Увидел после оползня, случившегося, что символично, во время горбачевской гласности и перестройки.

Тогда, во время исследования последствий страшного «оползня», вскрывшего едва присыпанные песком, но не уничтоженные следы былых преступлений, мы с моим знакомым геологом внезапно услышали агрессивную музыку тяжелого Рока. Потом увидели белый, огромный трехпалубный корабль, с трудом втискивающийся в… «промежность», русло канала среди холмов раскинувшегося тела земли, среди «пьяного» соснового леса. Еще недавно стройные деревья стояли на вершине горы и пели на ветру мачтами для «алых парусов романтических мечтаний устремлений в светлое будущее». Трепетали пастельными перьями облака, как ангелы крылами, во сне то было или наяву? Алыми парусами — среди синего неба безвозвратно улетали чьи-то детские, а может и не детские мечты.

Хорошо помню, что в неожиданной какофонии звуков, сквозь оглушительную музыку, мы оба одновременно услышали тогда какой-то странный и по-своему страшный шепот леса. Быть может, это были молитвы схимниц — елей, покачнувшихся или почти упавших и невольно показавших из под своих корней, покрытых изумрудно-зеленым мхом, белеющие косточки и черепа строителей Волго-Балтийского канала, или души этих трагически и безвременно ушедших людей вздохнули разом изумленно… Случилось все это рядом с Онежским озером, прямо над перекрестьем глобальных геологических разломов, тянувшихся из сердца России на запад к гранитному щиту.

Трехпалубный корабль, с особенно говорящим в тех местах названием «Советская конституция», наконец протиснулся между сопок на запад, и музыка Рока стихла.

А мы еще долго стояли над обрывом… И, казалось, с нами был мальчик в пионерском галстуке, горнист, который «горнил к своему пионерскому горнему» оптимистические звуки пионерской зорьки. А могучий лось с огромными ветвистыми рогами, он трубил над тайгой свою грозную песню звериной любви — войны с самцами — соперниками по тщеславию за обладание ею…

Не хватает в моих воспоминаниях только огромной яхты. Потому что тогда она — яхта Абрамовича, еще не показалась из горнила перестройки. Зато недавно по телевидению мы ее увидели во всей красе и могуществе, приплывшую, очевидно, быть может, чтобы заменить «Русское искусство» на Биеннале в Венеции своим бронированным соблазнительным телом.

Еще раз возвращаюсь к «метафизическому» в серии моих графических работ, посвященных современной мифологии.

На рисунке девочка в штанишках в шахматную клетку — в сущности андрогенное существо с двумя ликами, спрятанными под разноцветными венецианскими карнавальными масками. Андрогенное — оно смотрит из-под одной маски в прошлое, из-под другой — в будущее… Истинного ее лица мы, очевидно, никогда не видим, его кто-то заботливо скрывает, а навстречу нам уже летит над водами огромная белая птица. В другой, правой, части рисунка я вижу Парижскую ночь, притихшую немного после веселья.

Когда-то в 1998 г. мы с супругой и сыном в самый разгар жаркого лета оказались в Париже. В группе туристов была девушка из Киева, которая постоянно ходила в одном и том же ярком платье оранжевого, рдяно-желтого цвета. Она все время что-то усердно записывала в свой большой блокнот, не замечая подле себя красивого, молодого усатого мужа. Помню, что тогда в Лувре я купил много красок на очень большую для меня сумму, которыми и до сих пор пишу, когда нужны особенно чистые и яркие цвета. В самом белом на земле храме Сакре Кер — Сердце Христово, стоящем на высоком холме, мы с женой на память приобрели серебряное распятие… Это, собственно, все, что из материального я приобрел в Париже светском.

Запомнилась последняя ночь в Париже. Были мы тогда в одной лодке-кораблике. Я, уставший от изнурительной жары и переполненный впечатлениями, моя семья: жена Ольга в индиго — синем платье и сын Петр, плыли по темно-синей Сене, среди запахов и звуков ночного города, тоже уставшего от зноя и назойливых полчищ туристов, восторженно гудящих каждый на своем языке. И вдыхал я запахи ночного Парижа. Наверное, именно так вдыхают аромат духов и белья любимой женщины.

На красочно освещенной башне Эйфеля тогда еще не сидел Шагаловский красный петух, однако светило огромное табло с цифрами, показывающими, сколько осталось дней до рубежа веков, до конца и начала тысячелетий. Всем тогда уже успели внушить, что надо переживать о недостаточной разумности глобальной сети компьютеров, которые что-то могут перепутать и техногенный мир, а главное — финансовые системы рухнут. И вообще, каков он будет, этот грядущий век?

Мы плыли и плыли в ночи, среди загадочных дворцов и прекрасных соборов великого Города, среди цветных всполохов огней и изумрудного цвета пахнущей ночью зелени, освещенной искусственным светом и свисающей низко к воде с высоких каменных стен. Втроем в ночи на одном кораблике, не замечая никого вокруг. А мне все время казалось, что в темно-синем ночном небе Парижа, над нами и Эйфелевой башней летит в своем ярком платье цвета оранжевого солнца девушка. Она летит и все время что-то записывает в свой небольшой блокнот, наверное, для того чтобы уже никогда все это не забыть.

Хочу в город своего будущего, в котором я бываю во сне. Вижу Белый Город знаний, великого и вечного искусства с храмами и дворцами, с Хранилищем Великих Истин, перед входом в который огромные колонны и строгий прямоугольник с прозрачной и чистой голубой водой.

Хочу в «Париж» для того, чтобы почерпнуть и напиться из вечной живительной реки великого искусства, во имя Великого и Вечного искусства и творчества эволюции.

Мечты наши и грезы… А жизнь — земная грешница — шла и идет своим чередом. Собирали и собирают в мягкие амфоры, озабоченные карьерой и зарплатой, думающие, интеллигентные существа интеллектуальную накипь… поллюции ночные вождей мировых революций — для причащения. Другие, что попроще, собирали и собирают «красное» в чаши с «мяса пушечного». Только кому на этот раз и для чего? Для тех, кого три по три, и сидят они где-то вместе, за одним обеденным столом, величаво и угодливо, и подносят каждый свое тому, что всегда один и грустен, ибо знает свое предназначение и будущее.

Эпилог

Делаю очередную, может быть последнюю, редакцию своей первой книги. Скоро осень, и вечер, и Солнце, уставшее за жаркое лето светить, медленно опускается за горизонт, из тульской сторонки, кажется, что прямо за Москву. Лучи его осветили нежным медовым светом низкие, серые, налитые дождем тучи, которые расположились напротив моего дома удивительно низко прямо над полем, над «монастырским полем», где когда-то, полвека тому назад, стоял старо­обрядческий монастырь. И показалось мне, что вот-вот оттуда, из-за синей тучи, прилетит к нам белая птица и упадет с небес еще одна «Голубиная Книга», да не на гору Голгофу, а на изумрудную, омытую грибным дождичком теплую и святую Русскую землю.